Skip to content

Детство

Автобиографическая проза

Сегодня небо было особенно блестящим, васильковым, я опять забралась на турник, но теперь уже не перелезала его, как обычно, прутик за прутиком, а устроилась на нем навзничь, лежа на спине, носом к верху. Небо немного щипало глаза своим огромным синим брюхом, а справа болтались верхушки берез. Я щурилась, но это было ничего, ведь все вместе это было похоже на бескрайний солнечный бассейн, в который водила мать по воскресеньям, на его ослепительную хлорированную слюну, которую я так любила, мурашки по спине – предчувствие бассейна, предчувствие счастья.

Кашинцева Елизавета, Kashintseva

Насти Тумановой сегодня не было, именно поэтому я провисела на турнике всю прогулку, иначе мы бы, как всегда,  забрались с ней в заросли мышьяка со своими куклами, под острыми крыльями одуванчика разложили бы одежду: одни черные штаны для кена и для барби, распахнутой красавицы с белоснежной синтетикой кудрей. Кен подходит к ней медленно, а она уже сидит абсолютно голая на постели из лопуха и сирени, майское солнце играет в жертвенность и страсть на резиновом лице, Настя заговорщески улыбается. Кен утыкается лицом в сверкающую пластиковую грудь, розовую, сладкую, как пастила. Прогулка длится полтора часа, ему точно хватит времени на все про все, пока Колесникова с Ковалевой будут искать божьих коровок, пока кто-то не свалится с избушки, пока Галина Паловна не заорет на всю площадку, собирая нашу группу к обеду, а там уже главное поспешить. Разобрать лопухи и подушки, схватить Настину кофту с клена, под острыми крыльями одуванчика – черные штаны для кена, и для барби – одно единственное платье, что срывается рывком, легко и стремительно, с первого раза.

Кашинцева Елизавета, Kashintseva

Я брела с прогулки в одиночестве, Насти сегодня не было. Сейчас будет обед, а потом нас уложат спать, и Раиса Никифоровна будет долго ходить вдоль рядов бесконечных кроватей, готовая вышвырнуть и дать под зад шваброй любому, кто позволит себе держать глаза открытыми, шевелиться не дай Бог – лежи тихо. В шуме детских дыханий слышать раскаты сердца и оглушительное шуршание швабры. Я никогда не сплю, даже когда хочется очень, очень, величественная упрямая злость разъедает мой сон – какой тихий час, зачем тихий час, и вечное «так надо», мамины виноватые вздохи в долгих беседах с воспитательницей, зачем надо, кому надо? Мама опускает глаза, шипящее «замолчи», дрянь, извинись, «Галина Паловна взрослый человек».

Кашинцева Елизавета, Kashintseva

Это случилось между полдником и ужином с ароматными запеканками. Я сижу с Настей, как всегда, в стороне, наша группа номер семь занята подсчетом сторон треугольников, стайки маленьких человечков с косичками, красными ушами, водят пальцами по бумаге, усердно, высунув языки. Ворох крошечных цыплят с пушком на затылках, карандаши, полосатые стирашки, густой аромат киселя. А над всем этим зияет Галина Паловна, вершитель судеб, жирный кучерявый дьявол с властью и кислым запахом пота в облаке из киселя и вечернего солнца. Солнце, пот и кисель, я не помню, кто первый из нас принес это слово, но мы всей группой хихикали и произносили его много раз за створками туалетной кабинки, шепотом, лупя и нарекая этим словом Галину Павловну. Каждый грозился объявить ей это при случае. Сережа Кошкин обещал выплюнуть ей это обязательно, только пусть попробует ударить его еще раз, он часто всхлипывал, лицо было мокрым от слез. Ксюша сидела тихо, но может быть кто-то сзади попросил карандаш или он упал, она вышвырнула Ксюшу из под стола, ее лицо было похоже на маленький смятый мешочек, дрожащий и испуганный, пшеничный хвостик волос беспомощно повис на щеке. Я встала. Галина Паловна обернулась на меня с размаху, запах пота сгустился, осиный гудящий рой висел над моей головой, ее большая челюсть мелко тряслась, как бензопила. «Повтори еще раз, еще раз», – тихо сказала она. Десятки влажных глазок устремились на меня с мольбой, Кошкин молчал, все молчали, маленькие трусливые глазки-дырочки и одна огромная взрослая пропасть, которая не верила, что слово «сука» было к ней, «повтори еще раз», – не унималась она. «Сука», «сука». Солнце, пот, кисель, кисель, пот и солнце, и выражение глаз моих друзей, то самое выражение страха и непонимания, какое случилось у девочки, когда она случайно увидела кена и барби голыми друг на друге, в зарослях мышьяка.


 

Иллюстрации: Елизавета Кашинцева