Skip to content

Интервью: Евгений Гранильщиков

Об искусстве, кино и возможности говорить прямо


Кафе музея GARAGE. За несколько часов до показа фильмов Евгения Гранильщикова.

Е.Г: У них в меню есть алкоголь?

FR: К сожалению, нет.

Е.Г: Невообразимо.

FR: Немыслимо.

Е.Г,FR: Непостижимо.


Евгений Гранильщиков – художник и независимый режиссер, чей интерес распространяется на самые различные медиа: видео, фотографию, звук. Используя формы экспериментального, игрового и документального кино, его фильмы и видеоинсталляции парадоксально сочетают политику и поэзию, личное и социальное, современное и вневременное; исследуют язык и способы его трансформации, пульсацию истории и повседневности; рождаются на стыке работы художника и кинорежиссера.

Лауреат премии Кандинского в номинации «Молодой художник. Проект года» (2013), финалист премии «Инновация» (2014, 2015), Евгений Гранильщиков, снявший несколько многослойных короткометражек («Похороны Курбе», Unfinished Film, «Призрак» и др.), сейчас работает над первым полнометражным фильмом, «В предрассветный час наши сны становятся ярче». О новой картине, искусстве кинематографа и существовании художника в ситуации исторического, культурного и политического слома Евгений рассказывает Fashion Rotation.

Евгений Гранильщиков, В предрассветный час наши сны становятся ярче. 2016
Евгений Гранильщиков, В предрассветный час наши сны становятся ярче. 2016

Согласен ли ты, что главным действующим лицом в твоих фильмах является время?

Да, думаю, можно сказать и так. Меня патологически интересует современность. Что это такое и как мы должны с этим работать, что это за со-временность, с чем мы со-временны?! Но, кроме того, меня интересует то, что происходило и вчера, и сто лет назад. История неразрывно связана с настоящим, с современной политической жизнью, с жизнью в принципе. Не только в нашей стране, но и за ее пределами.

Если бы ты родился и жил в другой стране, твои работы были бы совсем иными?

Конечно.

Но чувство тревоги бы осталось?

Мне кажется, это связанно с чувством несправедливости. Везде есть свои причины для тревог, но если бы я родился, скажем, в Швейцарии, я бы ощущал все иначе. К тому же, искусство имеет различные формы. К примеру, молодые художники в Нью-Йорке, где очень много формального, если и занимаются социальным искусством, то совершенно по-другому.

А в чем заключается отличие?

Художник воспринимается как некий профессионал. Соответственно, школы и университеты заточены на создание квалифицированного персонажа, который будет функционировать в этом капиталистическом мире. У нас нет рынка, потому искусство ставит себе иные цели. Но это, конечно, не исчерпывающий ответ…

В нашей стране все слишком обнажено и обострено – и искусство, в котором нет к этому интереса, просто оказывается за бортом. Напряженность арт-мира усиливает также и некая категоричность по отношению к политическому искусству. Но я бы не стал занимать столь радикальную позицию, утверждая, что, если не поджигать двери на Лубянке, то – все это не искусство. Мне не меньше интересны художники, держащиеся от политики в стороне, правда, для самого себя я выбрал другую линию.

granilshhikov-evgenij

Что ты думаешь по поводу отшельничества? В духе Сезанна, который уединился максимально далеко от политического и социального, чтобы творить.

Мне нравится такая идея. Впрочем, есть добровольное изгнание и есть принудительное. Я не исключаю, что эмигрировав, художник может совсем перестать работать. Лично для меня, поскольку я планирую снимать фильмы здесь, в России, любое изгнание было бы тяжелейшим ударом. Хотя, с другой стороны, это обострило бы какие-то внутренние противоречия во мне самом. Но это все компромиссы. Я никуда не уеду.

То есть можно сказать, что тебя в какой-то мере вдохновляет кризис?

К сожалению, если говорить цинично, да, но я стараюсь никогда так не выражаться. Конечно, было бы лучше, если бы кризиса не было бы. И если бы я мог обменять мои фильмы на лучшую жизнь для своей страны, то так бы и сделал. Но так, как мне все еще не позвонили с этим предложением, то я продолжаю верить в свои старые истины, что некоторые фильмы делают нас лучше.

Ты видишь себя в роли эмигранта?

Сегодня такая ситуация может произойти с любым человеком. Оператор, с которым я работал долгое время (Яша Веткин), был вынужден эмигрировать, в том числе и по политическим причинам. Но, с другой стороны, все это – довольно прозрачная игра с совершенно ясными правилами. Существуют границы, которые художники периодически переходят. Мы можем балансировать, но чувствую, что сегодня мы ощущаем эти границы довольно четко. Думаю, что между искусством и продуманной провокацией – огромная пропасть, но не так много людей, к сожалению, могут отчетливо отличать эти вещи.

Интересный момент в том, что мы наконец вышли на уровень, когда можем говорить о политике прямым текстом, и никому ничего за это не будет.

granilshhikov-tsitata-kopiya

Есть определенные правила игры, границы, но говорить о политике прямо все-таки можно. Возникает противоречие. Говорить разрешено, но не выходя из песочницы?

Не совсем. За последние 5-7 лет ситуация, связанная с искусством, сильно изменилась. Существуют определенные границы того, что может произойти с художником – штраф, который он может получить, срок, на который он может сесть. Молодое поколение должно быть ко всему этому готово. Но главное не это. Важно понять, что нужно называть вещи своими именами. Если вы, к примеру, делаете политический фильм в России сегодня, то почему в нем не звучит имя Владимир Путин?!

Есть такая вещь как внутренняя цензура. Если мы взглянем на российское кино, претендующее на международные фестивали и заявляющее себя как политическое, нам станет неловко. Я имею в виду Звягинцева или Серебренникова, которые, на мой взгляд, находятся под невероятной самоцензурой. Гордиться, что ты снял кино метафор в 2016 году – нелепо. Исторический момент, в котором мы находимся, не предполагает внутренних табу, а для режиссеров старой гвардии оно непреодолимо. Ведь первоначально политика совершается в языке. В нашем последнем фильме «В предрассветный час наши сны становятся ярче» мы постоянно обсуждаем политику в лицах.

Твоя работа, Reenactment, – попытка найти киноязык, с помощью которого можно говорить прямо?

Тогда я только подбирался к абсолютной прямоте. Мне казалось, что кино – вещь не совсем буквальная. Сейчас я думаю иначе. Последние 2 года, наблюдая за фестивалями, куда периодически попадали наши картины с пометкой «политические» (что лично мне не слишком нравится), я понял: нам никто не запрещает сесть в составе нашей съемочной группы и поговорить. Выяснить, что мы думаем о том же Путине и обо всех этих запретительных законах, которые принимались последние несколько лет. Ведь Путин – это сложная и неоднозначная фигура. Никто, однако, ее не обсуждает, и мне пришла мысль – почему нет? Это и есть то внутреннее языковое табу, которое пришло время разрушить.

granilshhikov-e-kopiya

В новом фильме ты отказываешься от метафоричности?

Для меня был важен такой феномен как новости, особенно такой феномен как российские новости. Каждое утро мы читали их, обсуждали, документировали, и самое интересное в том, что изо дня в день действительно появляется что-то, что двигало сюжет.

Сначала мне хотелось оставаться в рамках документального жанра. Но теперь видно, что фильм получается совсем другим, еще в меньшей степени документальным, чем «Unfinished». Я думаю, что он будет сильно отличаться от всего сделанного мною ранее. На этот раз я намеренно воссоздавал ситуацию, из которой можно извлечь нужные нарративы, определенную структуру фильма. Это чистой воды эксперимент, результат которого остается неизвестным. Непредсказуем и хронометраж – а для меня все еще важна тема незаконченности, фрагментарности, принципиальной невозможности представлять жизнь и кино в качестве окончательного продукта.

Расскажи о том, как проходили съемки.

Мы сами себе поставили условия, обговорили некие правила игры и в дальнейшем действовали не как актеры, но как персонажи. Мы постоянно жили на съемочной площадке и стали исполнителями какого-то странного перформанса. Все было импровизированно — любой мог взять камеру и начать записывать. По сути, этот фильм – бесконечный разговор об искусстве, о политике и о самых простых вещах. Но разговор буквальный. Никаких ограничений.

Все хочется задать вопрос сиюминутном и вечном. Каким образом тебе удается соединять в своих фильмах эти два пласта: политические темы, которые сами по себе являются временными и так называемое чистое искусство?

Это вечный компромисс. Есть твоя гражданская позиция, а есть нечто совершенно другое. Мне все-таки не интересно делать активистские фильмы, я пытаюсь искать форму постоянного лавирования между политическим материалом и тем, что меня увлекает как художника. Это и есть монтаж – ты пытаешься решить, чему уделять больше времени, как соединить все в единый визуальный текст. Так происходит борьба. И каждый раз мы находимся между поражением и успехом. Но так  получилось, что эти года нам очень везло.


Интервью: Дерикот Наталия, Кашинцева Елизавета