Skip to content

«Монах и бес»: Кинометаморфозы

Режиссер: Николай Досталь


Душа, с ее многочисленными ликами, терзает людей «усиленно сознающих» своей загадочной неуловимостью: философы во главе с Аристотелем носятся за ней с терминологическим сачком, поэты и писатели ищут ее на донышке стакана и метафизического отчаяния, а режиссеры – в образах и смыслах, являющих себя в таинственном пространстве между кадрами, эпизодами и сдвигом сюжетных линий. Александр Сокуров начинает своего «Фауста» сценой препарирования человеческой туши, в пустоте кишок которой Доктор старается отыскать вещественные доказательства того, что люди – больше, чем анатомические мешки. И если среди физиологических отходов, шестеренок и развороченных органов душа все-таки не находится, если пощупать ее нельзя, то, как понимаешь после просмотра, насытившись и измучавшись сокуровским катарсисом, можно ухватить хотя бы ее тень.

Кадры из фильма «Монах и бес»

Для появления тени, согласно поистрепавшимся законам физики, необходимы ориентиры: свет и тьма. Но если речь идет о своенравной русской душе, не приемлющей универсального, дело обстоит несколько иначе. Православно-блаженная и язычески ловкая, она требует других координат: святости и бесовщины. Будь Иоганн Вольфганг фон Гете не немецким мыслителем, а русским сказочником и фольклористом, Фауст обратился бы из доктора в скомороха, а Мефистофель – из скучающего интеллектуала в черта, который, попав в нежные руки русских монахов, рискнул бы обзавестись собственной душой. Именно такое развитие событий и заинтересовало режиссера Николая Досталя и сценариста Юрия Агапова, задавшихся вопросом: «может ли черт стать человеком?», и обнаруживших единственно возможный ответ. «А черт его знает».

Кадры из фильма "Монах и бес"
Кадры из фильма «Монах и бес»

Пространством для эксперимента был избран русский монастырь начала XIX века, а в качестве исследуемых – разумеется, черт (Георгий Фетисов) и юродивый монах Иван (Тимофей Трибунцев), в которого тот вселился. Теоретическая база – русский фольклор и истории жития двух Иванов. Первый, Шапошников, убогий и невзрачный монах, творил чудеса в Кирилло-Белозерском монастыре; второй, Новгородский, поймал в начале своей церковной карьеры в рукомойнике беса, который в обмен на свободу доставил того за одни сутки в Иерусалим и обратно. Досталевский бес, имя которому Легион, а в ласковой интерпретации монаха Ивана – Легиоша, отправляется на Святую землю, и мы, зрители, наблюдаем процесс чудесного превращения.

Кадры из фильма "Монах и бес"
Кадры из фильма «Монах и бес»

Кудрявый обаятельный Легиоша, посланник ада, не напоминает монструозных потусторонних существ, преследующих Святого Антония на полотнах Босха, не напоминает и сокуровского Мефистофеля, походящего на жуткого гомункулуса. Его бесовские проделки, будто и вовсе не желая зла, совершают благо – это обыкновенный рядовой черт из преисподней, где есть свои порядки, свои требования и свое начальство. В Адском Пекле распоряжается тот же гоголевский душок, что и здесь, на поверхности, в монастырях и вне их. В Адском Пекле все совсем как у нас, где привычно парадоксальное соседство демонов и святых, разбавленное персонажами, застрявшими где-то между –  к примеру, настоятелями монастыря, не признающими, кажется, ни черта, ни Христа, но страстно верующими в обоих.

Потеха над горемычными церберами земли православной, абсурдистский юмор и перипетии метафизического путешествия сплетаются в симпатичную трагикомедию, реализующую давний замысел Агапова по переложению «Фауста». Бес превращается в человека, фильм режиссера – в картину сценариста, а немецкая философская драма – в русскую плутовскую сказку. «Монах и бес», отправляясь на охоту в кинематографические леса, убивает всех зайцев разом: разыскиваемая душа замечена среди деревьев, Гете напоен водкой и отправлен в баню, а зритель, очарованный игрой метаморфоз, определенно пойман.


 Премьера: 8 сентября