Skip to content

Геометрия

Проза

Они сидели в самом углу, в дыму и разноцветном стекле, бар вскипал, будто олово, вокруг. Кипяток блеска, рук, бесполезного крика расступился, и дорога к этому столику была короче скальпеля, когда тяжелый стакан растаял, намок у меня на пальцах и его лицо стало совсем близко. Он был Мишей. Шея совсем белая и немного ресницы – вниз. Привет, я Лиза. Я пришла к тебе сегодня из танцпола и отчаяния. И сразу – взгляд в сторону, и будто бы случайно горячая тень по лицу, и упавшая вилка со звоном под стол, сиди, я подниму. Она сидела справа, хмельная, но сосредоточенная, два теплых ореха вместо глаз. Знакомься, это Виолетта, привет, я Вилка, Мишина сестра, давай выпьем? Два больших теплых миндаля. На меня. Он поднял вилку, поднял, а поднялся уже в попутном чеченском такси, где неожиданно ночь влетела в нас на встречной, где он так и остался на уровне моих коленей, ладонью обжигая икру, под печальными вспышками безумной автострады, под всеми огнями этого города, а рядом Виолетта протягивала водку и смеялась мне в лицо. Я вообще из Армении, вот погостить приехала, а на родине столько виноградников. А Миша, знаешь ли, такой забавный, носит лиловые рубашки с серыми штанами и думает, что это изысканно, а еще прячет от меня наркотики, представляешь, по всему дому, знает, что найду же, найду всё равно. Фонари то вспыхивали, то убегали с ее щеки, лицо сверкало под окном. Я смеюсь, загибаясь на сиденье, она милая, чертовски милая. Водитель спрашивает, в какой поворот. Глотаю, запрокидывая голову, и уже не морщусь, улыбаясь светафоровой дали – еще глоток, держи.

ГОТО3Я не помню дни недель и анатомию дорог, буквы своей фамилии, я забыла алфавит, и нам давно плевать, я знаю только то, что через три сантиметра его губы дойдут до моих и все расплавится, растянется, что три часа ночи танцуют в чеченской магнитоле и в пламени этих огней. Мы – три хмельных дьявола: братик, сестричка и какая-то шлюха, несущиеся по МКАДу в вишневом гробу, и твой родственник потрясающий, сейчас, возможно, стоит у забора моего сердца, представляешь, стоит и протягивает руки. И так сложно сказать, где был тормоз и как долго ехал лифт. И вот уже холодная пыльная кухня. Я сижу у него на коленях. На фоне бледнеющего неба наши лица кажутся почти прозрачными. Виолетта смотрит на нас, закуривая Мальборо у окна. Затягивается так сладко, будто сироп, медленно выпуская дым в сумерки, опуская веки на каплю зрачка, в котором, как в зеркале, он дышит в моих волосах, а я в его, заправляя за виски, в поисках кожи, и горячая волна накроет нас неминуемо, уже, разбив нас о друг друга будто лодки, она смотрит, устало, почти с наслаждением, выпуская дым на выдохе, как молоко.

ГОТО4Но что-то не так. Что-то дрогнуло во мне. Стрелка сдвинулась, и уже не остановить. Что-то дрогнуло во мне, что-то знало. Что когда рассветет. Когда беспощадная белая кислота растворит всех призраков. Я исчезну около восьми, аккуратно прикрыв входную. Свет прожжет донышки рюмок. Они сядут в пустой комнате напротив друг друга. Прохлада будет трогать шторы. Они сядут и будут смотреть. Долго, очень долго. А потом он протянет руку, как-то не родственно тихо, почти со страхом проведет пальцами по ее шее. Это будет почти молитва. Их кровь снова станет разного цвета. И какой-то горечью наполнится ореховая мякоть ее глаз, гибелью, через темное стеклышко вся ночь будет выглядеть чудовищной ложью, шуткой, веселой смертельной игрой так некстати. Эта гибель заполнит всю комнату, он все поймет, все окна, подоконники, трещины, все двери, всю внутренность, глаза наполнятся и станут черными, как земли далекой призрачной Армении, в августе после ливня.